Конечно, тут было много и мальчиков, но жизнь уже научила щенка разбираться в людях: это все были друзья. А привел его сюда самый лучший друг. И, подойдя к хромому мальчику, он прижался к нему и ласково заглянул в глаза.

Знает его! — послышались восхищенные голоса. — Петька, где ты нашел такого?

Сам нашелся, — с гордостью отвечал хромой мальчик. — Только поглядел на него, а он и пристал. Наш теперь будет.

И он ласково потрепал кудрявую шерстку.

— А Анна Васильевна что скажет? — озабоченно покачал головой Сергушок. — Если не позволит?

Петя вспыхнул, даже уши покраснели, и сразу побледнел так же сильно.

— Не позволит? — повторил он упавшим голосом. — Не может быть. Она добрая ведь, сам знаешь, мы ей объясним. Пум, иди. Вот сюда!

Пуму не нужно было долго объяснять. Он навострил ушки и, весело взмахнув кудряшками, кинулся из передней в спальню, как ему показали.

Однако, оказывается, без затруднений и тут не проживешь. Дверь в спальню загораживало первое препятствие: оно было рыжее, лохматое, с яркими зелеными глазами и пушистым хвостом. Сразу было видно: спальня — это дом. Его дом. И никаких щенков в свой дом оно впускать не собирается.

«Мяяаау», — сказало чудовище и встопорщилось еще больше.

— Васька! — охнула Люба и попятилась. — Он Пумку сейчас…

Но кудрявая пуговичка Пума уже взвилась кверху.

«Ты бы отошел в сторонку», — сдержанно посоветовал он (по-собачьи это было сказано так: ррруу!).

«Убирайся, пока цел!» (Мяааа!) — взвизгнуло чудовище и стало боком так, чтобы был виден страшный растопорщенный его рыжий хвост.

«Я еще не дерусь», — тоном выше ответил Пум и маленьким шажком выступил вперед.

«А я дерусь», — завопил рыжий и с размаху стукнул лапой по- Пумкиному черному носику.

«Ну так держись!» — рявкнул Пум, и дальше, все закружилось в сумасшедшем танце. Белое налетело на рыжее. Потом рыжее оказалось на столе и столкнуло графин. Потом белое тоже взлетело на стол и смахнуло пару стаканов. Потом оба клубком пролетели по кроватям и стянули на пол подушку. Наконец две молнии, рыжая и белая, пронеслись в столовую, смели со стола чашку и тарелку и лишь тогда разделились.